беседа с Михаилом Эпштейном

 Михаил Эпштейн.  Сегодня я буду говорить о творчестве в тех областях, которые считаются в наименьшей степени открытыми для творчества. Творчество нравственности и творчество языка. Затем я расскажу о коллективных импровизациях, где скрещиваются творчество и общение. Если останется время и будет на то расположение присутствующих, мы проведем вшестером-всемером – это оптимальный количественный состав – коллективную импровизацию.

    Начну с темы творчества, которое представляет собой глубочайший парадокс.
Что такое творчество? Каким образом происходит то, что я узнаю нечто новое от самого себя? От кого Эйнштейн узнал, что энергия – это масса, помноженная на квадрат скорости света?  От кого Платон узнал то, что стало содержанием платонизма? Все, что творится, узнается, от самого себя. Но как можно узнать от самого себя узнать то, что ты уже знаешь? А если ты этого еще не знаешь, то каким образом это открывается в тебе? Этот парадокс связан с открытием Другого в себе. Мы себя не знаем.  Парадокс, сформулированный Сократом, "я знаю только то, что ничего не знаю", следовало бы дополнить другим: "Я не знаю, что я знаю". То есть на самом деле "я знаю гораздо больше того, что я знаю".  Об этом Платон писал как о процессе анамнезиса, припоминания, то есть того, что как бы свойственно нашей душе, поскольку она бессмертна, но находится в скрытом состоянии: всякое новое знание – это в сущности припоминание того, что в нашей душе содержится.

Существует схема творческого процесса, выделяющая в нем четыре стадии, ступени. Они носят разные названия. Приведу те, которые мне кажутся наиболее уместными. Первая – анализ: постановка проблемы. Ученый или писатель убеждается, что не в силах решить проблему или продвинуть сюжет. От творческих мук он начинает искать избавление в забытьи, думать о чем-то другом. Проблема погружается в его бессознательное и пребывает там день, неделю, годы. Это  вторая стадия - инкубация. Это скрытый процесс, когда что-то другое в человеке, скрытое от его собственного сознания,  совершает для него ту работу, которую он по малости своих человеческих сил не мог совершить. В какой-то неожиданной ситуации к нему приходит озарение. Именно так называется третья стадия творческого процесса. Озарение, инсайт. В одно мгновение  становится ясно то, над чем мысль так долго билась. Четвертая стадия – выбор: из драгоценной руды надо отобрать крупинки золота – работа мысли над результатами озарения.

Мы привыкли к тому, что творческий процесс совершается в науке, искусстве, а как быть с такой областью, как нравственность?
Нравственность – это область долженствования. Нравственный законы нам даны, они известны. В частности "золотое правило" : не другому того, чего не хочешь себе,  поступай так, чтобы каждый твой поступок мог служить образцом всеобщего поведения... Но мне хотелось бы  этому стилю долженствования в этике  противопоставить другой стиль. И начать, наверное, уместно с "Архипелага ГУЛАГ" Солженицына, где ставится, как бы  незаметно, очень существенная  нравственная проблема. Солженицын рассказывает, как его арестовали, как ведут на Лубянку  и у него не  находится мужества сопротивляться, по крайней мере крикнуть, предупредить сограждан. У каждого, пишет он, всегда найдется парочка причин, чтобы оправдать свое бездействие, неготовность жертвовать собой. Солженицын поступил благоразумно: он не  крикнул, иначе его растерзали бы немедленно. Но возникает проблема: поступил благоразумно, но совесть и  через много  продолжает мучить его.

Между  двух добродетелей – благоразумия и мужества – очень трудно найти серединную точку равновесия. Мужественно было бы крикнуть. Благоразумно – промолчать. Солженицын промолчал, но потом нашел в себе силы на такой крик, который услышал весь земной шар. Как судить этот поступок? Перед нами возникает такая странная категория, как отсроченное мужество. Может ли момент мужества быть перенесен на потом? Еще Аристотель говорил, что мужество проявляется не во всякое время, а тогда, когда страхи и опасности ближе всего.  Отсроченное мужество – как отсроченный долг, по нему накапливаются проценты. Оправданием немужества в прошлом может быть еще большее мужество в настоящем. Солженицын оправдал отсрочку своего мужества, но так ли случается в нашей собственной жизни?  Как уравновесить две добродетели?

   Аристотель говорил, что добродетель – это всегда равновесие между двумя крайностями: "Избыток и недостаток присущи порочности, обладание серединой – добродетели". Однако между крайностями, пороками  трусости и безрассудства возникает не одна добродетель – мужество, а две – мужество и благоразумие. Между крайностями пороков всегда обнаруживается две добродетели. Например, между пороками скупости и расточительства – добродетели щедрости и бережливости. На любом уровне нравственного стояния личности обнаруживается эта невозможность  совмещения двух добродетелей. Я это называю стереоэтикой.

Аристотелевская этика – моноэтика. Стереоэтика предполагает, как два глаза или два уха, объемное восприятие нравственной проблемы. Нравственность – это двуглазие своего рода, это нравственная  зрячесть. Обусловленная совмещением двух перспектив: мы должны быть одновременно мужественными и благоразумными, щедрыми и бережливыми. Любой порок – это "одноглазие".

Человек слышит в своей душе два зова: зов самоотдачи и зов самоосуществления. В открытости человеческой душ двум зовам  состоит ее нравственная чуткость. Противозовие неустранимо из человеческой души, из него вырастает необходимость нравственного творчества. Конечно, есть такие люди особого этического призвания – Альберт Швейцер, или Януш Корчак, или Федор Петрович Гааз, но для большинства людей императив самоотдачи и императив самоосуществления – это два разных зова.

В этом свете хотелось бы пересмотреть золотое правило этики. Оно формулировалось по-разному у Конфуция, в Ветхом завете, в Новом завете. Одна из самых известных формулировок такова: "Как хотите, чтобы с сами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки". В основе золотого правила лежит оборачиваемость человеческих воль: чего не хочешь себе, того не делай другому. Но тем самым этим правилом могут пользоваться  самые человеконенавистнические системы, проповедники которых, духовно разрушая себя, преуспели в разрушении других. Как, например, Робеспьер или Гракх Бабеф. Нельзя возлагать вину на нравственную максиму за злоупотребление ею, но в самой этой формуле, в самой оборачиваемости объекта и субъекта нравственного действия нужно как-то переоценить  после тоталитарных движение18-19-20 веков. Мне представляется, что здесь тождество нравственного субъекта и объекта должно быть дополнено признанием их нетождественности.

Этика, основанная на признании индивидуальности субъекта,  формулирует несколько иное правило, акцентирующая несводимость субъекта этического действия к тому, что может считаться императивом для других. Я бы это сформулировал так: "делай то, в чем нуждаются другие, но чего на твоем месте не мог бы сделать никто другой". Так сформулированное, это правило становится алмазно-золотым правилом. Золото правила, переданное нам предками как завет их мудрости, вставляется в алмазную оправу несокрушимой этической индивидуальности.

Михаил Эпштейн